Но трещина оставалась трещиной и даже

Но трещина оставалась трещиной и даже малейшее качание судна было тяжелым испытанием. Он глотнул грогу из сильно опорожненного морского меха, свисающего с колышка на нактоузе. Феррьера наблюдал за ним. – Ваша нога еще болит? – Все нормально, – грог ослабил боль. – Будет ли все нормально для того, чтобы проплыть отсюда до Макао? – Да. И все время воевать с морем. И вернуться летом, если вы это имеете в виду. – Да, это то, что я имею в виду, кормчий. – Губы опять сложились в насмешливую улыбку. – Мне нужен здоровый кормчий. – Я здоров. Нога хорошо заживает. – Родригес отключился от боли. – Англичанин не поднимется на борт по доброй воле. Я не думаю, что он придет. – Сто гиней за то, что вы не правы. – Это больше, чем я зарабатываю за год. – Сможете заплатить после того, как мы прибудем в Лиссабон, из доходов от Черного Корабля. – Согласен. Ничто не заставит его подняться на борт добровольно. Я стану на сто гиней богаче, ей богу! – Беднее! Вы забыли, что иезуиты хотят, чтобы он попал сюда, больше, чем я. – Почему они хотят этого? Феррьера оценивающе посмотрел на него и не ответил, все так же криво улыбаясь. Потом, поддразнивая его, сказал: – Я выведу Торанагу из гавани, если он отдаст мне еретика. – Я рад, что я ваш союзник и необходим вам и Черному Кораблю, – сказал Родригес. – Я бы не хотел быть вашим врагом. – А я рад, что мы понимаем друг друга, кормчий. Наконец. * * * – Я требую вывести меня из гавани.